Главное меню
Главная
Струны «Лиры»
Вторая жизнь сайта
По Хайфе и дальше...
Бублофиблон
Для обращений
Навигация на сайте


New things

Раздвоение личности и романтический порыв. Флорестан, Эвсебий и Союз Давида-Псалмопевца

Автор: Павел Юхвидин

Композитор Роберт Шуман с юности эпатировл читающую и слушающую публику романтическими манифестами.

Ну, вы только вообразите себе: двадцатилетний юнец, то ли  студент-юрист, то ли  начинающий пианист, заводит собственную музыкальную газету (благо, его папа – совладелец издательства – оставил наследство), и заполняет эту газету под разными псевдонимами своими восторженно-воинственными декларациями. Заслуженных музыкантов, прославленных виртуозов эта газета обвиняет в рутине, отсталости и – самое ужасное  – в филистерстве, то есть «обывательщине», «мещанстве». Немецкое «Filister» – омоним филистимлянина (в немецкой лютеровой Библии этот народ, досаждавший евреям, именуется  «Filisters»), а воевал с филистимлянами вдохновенный псалмопевец  Давид, ставший царем Израиля. Поэтому всех молодых музыкантов-романтиков, которых юный критик и редактор считает своими единомышленниками, он объявляет членами воображаемого «Союза Давида» – Давидсбунда. В этом союзе состоят, без их ведома, и Паганини, и Берлиоз, и Мендельсон, и Шопен – одни под собственными именами, другие под фантастическими (Мендельсон, например, имел прозвище «Меритис» – «достойный»). Ну а два  главных давидсбюндлера, понятно, это две ипостаси самого редактора «Новой музыкальной газеты». Его зовут Роберт Шуман, но как автор он выступает в двух лицах под разными именами: страстный, мятежный, увлекающийся, пылкий Флорестан и чувствительный мечтатель, созерцательный Эвсебий. Они спорят друг с другом, имеют разные мнения об одном и том же предмете, стиль их высказываний весьма различен. А арбитром выступает мудрый маэстро Раро – так Шуман назвал пианиста Фридриха Вика, своего учителя, у которого он  обучался частным образом игре на фортепиано. Дочь Фридриха Вика Клара, которая через 8 лет станет женой Шумана, талантливая блистательная пианистка, была в то время тринадцатилетней девочкой, хотя уже известной  всей Европе вундеркиндом. В «союзе Давида» она получила имя Киарина. Был Шуман  влюблен и в другую девушку, свою сверстницу Эрнестину фон Фриккен, которая у Роберта в газете стала именоваться Эстреллой.

И кого же восхваляет этот новоявленный критик-«давидсбюндлер»?  Он уверяет почтенную публику, что молодой самоуверенный француз Берлиоз сочинил восхитительную симфонию, мелодии которой прекрасны. А ведь ведущий парижский музыковед Франсуа Фетис доказал, что у Берлиоза нет мелодического дара и «это признают даже друзья г-на Берлиоза». Так  этот дерзкий Шуман заявляет, что он в таком случае «враг Берлиоза», потому что в восторге от его мелодической изобретательности.  А некий Фридерик Шопен, только что прибывший в Париж из забытой Б-гом Варшавы и напечатавший несколько вариаций, вообще объявляется гением, перед которым надо снимать шапки: «Флорестан вбежал в комнату, где Эвсебий беседовал с маэстро Раро о новых фортепьянных сочинениях и, выхватив из-за пазухи какие-то ноты, возбужденно  закричал: «Шапки долой, господа, перед вами гений!». А ведь этот Шуман тогда еще не слышал и не видел Берлиоза и Шопена, сидя у себя в Лейпциге, – он писал только о нотоиздательских новинках, проигрывая дома на рояле опусы, которые выходили из печати.

Сейчас, конечно, Шуман и Шопен, со дня рождения которых прошло две сотни лет, – великие классики, мы почитаем их наряду с Листом – как создателей романтического рояля. А что же тогда, когда им было чуть за двадцать? Можем ли мы представить себе современного юношу двадцати с небольшим лет, студента, который в общенациональном журнале, пусть и радикально-прогрессистском, велит снять шапки перед новоявленным гением – своим сверстником, таким же юнцом, как он сам?

В сущности, романтизм – литературный, художественный, музыкальный – и был создан юношами. Немногие из ранних романтиков – великих творцов – дожили  не то что до почтенных седин, а хотя бы лет до сорока (среди этих немногих – Гюго, Берлиоз, Лист, Вагнер, Верди, еще Гейне и Делакруа преодолели пятидесятилетний рубеж). Провидение позаботилось, чтобы в памяти человечества они остались лучезарно-озорными отроками с восторженной речью и кудрями до плеч, а смерть каждого  из них, нередко случайная, похоронила, как написал поэт Рельштаб в эпитафии Шуберту, не только «богатое сокровище, но еще более богатые надежды»: Перси Биши Шелли утонул тридцатилетним, Байрон умер в Греции в тридцать семь, командуя кавалерийским отрядом, в таком же возрасте внезапно скончался благополучный Феликс Мендельсон; Пушкин и Лермонтов убиты на дуэли; один из первых немецких писателей-романтиков Вакенродер умер двадцати трех лет от роду; Франц Шуберт прожил всего тридцать лет; Теодор Жерико, создатель французского живописного романтизма, автор нашумевшей картины «Плот “Медузы”», убился на скачках двадцатичетырехлетним; субтильный, хрупкий, но огненно-темпераментный Вебер угас в 40 лет, а Шопен и в 39, в год своей смерти, выглядел мальчиком... 

Среди этой плеяды Роберт Шуман – величайший композитор-романтик и замечательный музыкальный писатель – и Эрнст Теодор Амадей Гофман – великий писатель-романтик и плодовитый композитор – смотрятся вполне солидно с их сорока шестью годами жизни. Универсально одаренные, Гофман и Шуман создали новый романтический язык, романтическое миропонимание, романтическую иронию, стиль жизни художника-романтика. Этому стилю были свойственны раздвоенность (Гофман служил в прокуратуре, а по ночам писал повести, сочинял и ставил оперы), автобиографичность творчества, романтическая влюбленность в идеальную девушку (Юлия у Гофмана и Киарина у Шумана), вымышленные ими для себя двойники (alter ego Гофмана – полубезумный капельмейстер Йоганнес Крейслер, а Шумана – то мятежный Флорестан, то чувствительный Эвсебий). Но Гофман родился тридцатью четырьмя годами раньше Шумана, поэтому литературный романтизм все-таки старше музыкального. А кумир Шумана Иоганн-Пауль Рихтер, писавший под псевдонимом Жан-Поль, и вовсе человек другого поколения – в год рождения Роберта Шумана (1810) Жан-Полю было сорок семь лет.

Конечно, Роберт Шуман – не первый романтик в музыке. Он  был еще младенцем, когда Вебер, Шпор, Маршнер и тот же Гофман ставили в городах Германии свои романтические оперы, а в Вене юный гений Франц Шуберт сочинял на стихи Гете и Шиллера песни и баллады, которые намного позднее (и во многом благодаря Шуману-критику) будут признаны подлинным началом немецкого музыкального романтизма. Но все же именно Шуман  открыл в мелодике, ритмике, фактуре, музыкальной форме, фортепианной «инструментовке» те средства, которые позволили музыке достичь таких же глубин, как литературный романтизм и более того, – сделали музыку «романтичнейшим из искусств».

В течение десятилетия – с 1830 года по 1840, то есть, с двадцатилетнего своего возраста до тридцати лет, Шуман пишет только и исключительно для рояля, как и Шопен. Но Шопен был изумительным пианистом, сам играл свои сонаты, баллады, полонезы и мазурки в парижских салонах и даже вошел в моду: светские дамы завязывали бантики «а la Chopin», парижские кондитеры предлагали пирожное «Шопен», издатели печатали огромными тиражами его вальсы и ноктюрны, что, правда, не принесло композитору материального благополучия – он был непрактичен. Шуман же из-за травмы руки публично выступать не мог – он столь усердно упражнялся в игре на рояле, что даже изобрел прибор для растяжки пальцев, который порвал ему сухожилия – и от пианистической карьеры пришлось отказаться. Но даже если б он и играл собственные сочинения в концертах, их никто бы не понял. Непонятен был сам жанр шумановских сочинений: то ли повести и новеллы в музыке, то ли  музыкальные сцены – довольно громоздкие сюитно-вариационные циклы совершенно непривычного строения. Оттого, видимо, читающая Германия знала Роберта Шумана как яркого критика и новеллиста, а не композитора. Большого композитора в нем признали уже в последнее десятилетие его жизни. За пределами Германии, где гастролировала Клара Вик, ставшая позднее Кларой Шуман, он и вовсе долго оставался «супругом госпожи Шуман». Король Нидерландов даже спросил у Клары после ее концерта: «Ваш муж тоже музыкант?»

Фортепианная литература в те времена делилась на две  различные сферы: музыка для концертной эстрады (виртуозные  фантазии, вариации, транскрипции, концерты с оркестром, сонаты, которые сочиняли, как правило, сами концертирующие пианисты) и пьесы для домашнего любительского музицирования: танцы (вальсы, экоссезы, полонезы), разного рода «музыкальные моменты», музыкальные картинки. Шумановские же сюиты как будто «домашние», даже интимные альбомы с пьесами-сценками, зарисовками, портретами, маршами и вальсами, характерными для любительской музыки, но требующими звукового блеска и виртуозности, мастерства и исполнительского темперамента профессионального пианиста. И этого даже мало. Недостаточно быть хорошим пианистом, чтобы проникнуть в мир шумановской фортепианной музыки. Надо  еще читать Гофмана, потому что многие циклы – «Крейслериана», «Фантастические пьесы», «Ночные пьесы» – навеяны гофмановской новеллистикой. Надо знать персонажей беллетризованных статей самого Шумана, иначе не понятно, откуда взялись в «Карнавале» или в «Танцах давидсбюндлеров» разные Флорестаны, Эвсебии, Киарины, Эстреллы; почему свободные вариации на тему некоего фон Фриккена названы «Симфоническими этюдами» и что означает таинственная аббревиатура «Abegg» в названии другого цикла вариаций.

И уж конечно, надо быть читателем и почитателем обожаемого всеми немецкими романтиками писателя Жан-Поля, роман которого «Flegeljahre» вдохновил Роберта Шумана на сочинение одного из первых сюитно-вариационных циклов “Les Papillones” («Бабочки»), ор.2 (под опусом первым изданы вариации «Abegg»). В романе  «Flegeljahre» («Озорные годы» или «Годы шалостей») стихия музыки по-романтически противостоит всему обывательски-филистерскому и почти всегда связана со сферой природно-космически-идеального, а два центральных персонажа – братья Вальт и Вульт – оказались прообразами Флорестана и Эвсебия.

Один из главных героев романа Готвальт Гарниш, идеалист и мечтатель, должен, согласно завещанию родственника, богача ван дер Кабеля, для получения наследства овладеть девятью бюргерскими профессиями: садовника, егеря, настройщика, пастора и еще другими. Но Готвальт (Вальт) так и остается непрактичным мечтателем. Его брат Вульт – музыкант, однако, человек житейски закаленный, энергичный и деятельный. Он-то и помогает Вальту своей музыкой пройти все испытания (мотив моцартовской «Волшебной флейты!). Правда, девушка, в которую влюблены оба брата – полька Вина Заболоцки – остается с Вультом. Повествование Жан-Поля иронично, и лишь описание музыки свободно от иронии. Напротив, оно  возвышенно и цветисто. И хотя об элегии, которую Вульт исполняет во время проповеди Вальта с юмором сообщается, что «слушателей бросало в холодный пот от этого дурацого такта на 6/8», но сама сущность музыки передается другим слогом: «Лунная ночь флейты явила бледный мерцающий мир, сопровождающая музыка рисовала в нем лунную радугу». Или: «Видя такую множественность изящных миров, Готвальт, пока продолжалось престиссимо, то поднимался вверх по поднебесью жесткого звездного мироздания, то опускался вниз и прижимал к груди своей глазами всех по очереди... Небо словно полилось на землю дождем, освободившись от тяготивших его туч, и жизнь стала воздушно-легкой, небесно-голубой, блестящей как солнце, как знойный полдень... Внезапно, когда среди всех этих гармонических мечтаний брат надолго застыл на двух высоких нотах, паря и дрожа вместе с ними, ищущими вздоха и жадно впитывающими его в себя, Готвальту, дрожавшему в такт с ними, ничего так не захотелось, как умереть в мечтах о чужом счастье».

На «вальто-вультовских», «флорестано-эвсебиевских» контрастах построены и критические статьи Шумана, и композиции его сюит, сборников, сонат,  вариаций. Например, сборник «Фантастические пьесы» открывается созерцательной «картинкой» – «Вечером». Этой картинке тут же противопоставляется бурный, страстный «Порыв». За «Порывом» следует элегическая пьеса «Зачем? (Warum?)» с вопросительным мотивом, который станет позднее для многих композиторов «интонацией романтического вопроса». И сразу после этих элегически-вопросительных вздохов – нервно-возбужденные, прихотливые «Причуды». Так построен знаменитый «Карнавал», в котором Флорестан и Эвсебий, Киарина и Эстрелла получили музыкальное воплощение на основе символического мотива Es-C-H (ми-бемоль – до – си), составляющего первые три буквы фамилии Schuman. На контрастах строятся  и «Венский карнавал», и «Юмореска», и  «Танцы давидсбюндлеров» (ведь и сам библейский Давид, плясавший перед Ковчегом, в своих псалмах то экстатично славил Творца «на гуслях и кимвалах», то просветленно молился, то взывал из бездны, то стыдил врагов, «оклеветающих душу», то наставлял бояться Господа). Флорестановско-эвсебиевские контрастные чередования – основа драматургии посвященных Кларе Вик (она же Киарина в Давидсбунде) Первой фортепианной сонаты и Фортепианного концерта.

Но даже сама  Клара Вик, великолепная пианистка со всеевропейской славой, образованная, тонкая и умная  девушка, к тому же с отроческих лет влюбленная в гениального ученика своего отца, редко отваживалась играть в концертах шумановские сюитные циклы. В те времена не принято было предварять музыкальные вечера вступительным словом или предлагать публике программки с аннотациями. А без объяснений, хотя бы кратких, все эти гирлянды  дивных миниатюр могли показаться слушателю хаотическим и бесформенным нагромождением музыкальных тем, пусть даже  очень красивых в своем нервно-артистическом своеобразии. К тому же отец Клары, тот самый «мудрый маэстро Раро» шумановских статей-новелл, узнав о взаимной любви своей дочери и непутевого ученика, превратился в злобного гонителя этой любви. Он запретил Роберту появляться у себя в доме, а  дочери с ним встречаться, сочинения Шумана называл безумными, статьи его вздорными, а уж о помолвке и браке и слышать не хотел. Это продолжалось пять лет: тайные встречи в городах, где Клара гастролировала, отцовские запреты, перехватывание писем, обманы и клевета. Лишь в 1840-м году, в год тридцатилетия Шумана, когда Кларе исполнился 21 год, она, как совершеннолетняя, смогла по законам Саксонии выйти замуж без родительского позволения. Ее отец попытался оспорить это в суде, предъявив в отчаяньи даже требование возместить ему материально многолетние уроки с дочерью. Вик уверял суд, что Шуман – сумасшедший, алкоголик, шарлатан с манией величия, частыми депрессиями и без всякой будущности. Профессиональную честь Шумана защищал  прибывший из Парижа в Лейпциг прославленный Франц Лист, от которого удивленные и польщенные горожане узнали,  что издатель и редактор «Neue Zeitschrift fur Musik», оказывается, не только заурядный доктор права и журналист, но и по-настоящему большой музыкант. Хотя судебные слушания и затянулись на 13 месяцев, суд подтвердил право Роберта и Клары на брак. Они поженились в ноябре 1840-го года.

 Этот год счастливого завершения «борьбы за Клару» стал «годом песен» – композитор залпом создает более 120 произведений для голоса и фортепиано, среди которых два самых знаменитых вокальных цикла (свадебные подарки Кларе): «Любовь поэта» на стихи Генриха Гейне и «Любовь и жизнь женщины» («Frauensliebe und Leben») на стихи Адальберта Шамиссо, немецкого поэта-романтика – сына французского эмигранта. А еще два года спустя так же залпом выдает четыре симфонии, нумерация которых условна, так как Шуман над всеми симфониями работал одновременно. А затем последовали монументальная оратория «Рай и Пери» по Мильтону, опера «Геновева», множество камерно-инструментальных ансамблей (трио, квартеты, квинтет – именно Шуман впервые соединил рояль со струнным квартетом, создав новый жанр фортепианного квинтета).  Тогда же – в середине сороковых – в Лейпциг переезжает Феликс Мендельсон, которым Шуман безмерно восхищался, назвав «Моцартом нашего времени» и поместив на одно из почетных мест воображаемого Давидсбунда. Мендельсон организовал в Лейпциге первую немецкую консерваторию, пригласив Шумана преподавать класс рояля и вести курс чтения партитур одним из первых.

А в «Новой музыкальной газете» еженедельно публиковались развернутые обзоры практически всех выходящих из печати музыкальных новинок. Каждую новую сонату, пьесу, концерт самых разных сочинителей Шуман проигрывал на рояле, замечая любую деталь и радостно сообщая читающей публике о всякой удачной композиторской находке и не скупясь на восторги. Ну все вокруг него гении! Искру гениальности он находил даже в самых беспомощных графоманско-дилетантских опусах, лишь бы они были искренни. А вот о сочинениях иных прославленных виртуозов Шуман  пишет насмешливо и даже саркастично: «В герцовских вариациях, которые хотят убедить нас, что они самые трудные и значительные, обнаружилось то, что им действительно свойственно – это блестяще, цветисто, шикарно». Шуман обыгрывает значение фамилии Герц (сердце): «У стенографа Герца сердце только в кончиках пальцев». А ведь Анри Герц, парижский пианист-виртуоз из немецких евреев, был в свое время невероятно популярен. В романе Тургенева «Дворянское гнездо»  жена Лаврецкого Варвара Павловна, светская львица,  к которой у автора нет никаких симпатий, только появившись в доме Калитиных, «мастерски сыграла блестящий и трудный этюд Герца». Не Шопена, не Листа (хотя Лист упоминается как один из посетителей ее парижского салона), а именно Герца, что, по замыслу писателя, должно ее вполне определенным образом характеризовать. При этом Тургеневу вряд ли были известны филиппики Шумана-критика. Зато двадцатилетнего Йоханнеса Брамса (а с ним еще дюжину молодых композиторов) Шуман заметил и, сходя (ему оставалось три года жизни), благословил.

Увы, творческая эйфория и поражающая воображение обыкновенного человека продуктивность сменялись у Шумана все более и более длительными депрессиями. В современной психиатрии эта болезнь именуется маниакально-депрессивным психозом, или циклофренией. Первый приступ случается лет в 16-17, как и было у Шумана (все-таки, не совсем безосновательно Фридрих Вик ссылался на его психическую неуравновешенность. Заметил, змей!..). В маниакальный период – эйфория, которая длится месяц-другой: ощущение прилива сил, человек почти не спит, но все время возбужден, говорит не переставая, начинает множество дел и многое успевает совершить; много ест, но худеет, в сексе ненасытен. Мания сменяется депрессией – упадок сил, сонливость, тоска, бред самоуничижения вплоть до попыток самоубийства, патологическая молчаливость. Больной ест  мало, но толстеет. А затем наступает светлый промежуток, который  длится лет 15, а то и 20 – абсолютное психическое здоровье. Да и кто помнит о каких-то юношеских перепадах состояния! Болезнь возвращается в зрелые годы: цикл повторяется, только в маниакальный период возбуждение возрастает, а депрессия переносится тяжелее. Следующий светлый промежуток – от 5 до 10 лет, затем опять маниакально-депрессивный цикл. Светлые промежутки сокращаются, пока совсем не исчезают. Период депрессии затягивается аж до года, хотя распада личности, как правило, не происходит

Циклофрения вернулась к Шуману через несколько лет после женитьбы. Жена, друзья, ученики, коллеги, почитатели восприняли вначале странности  композитора как следствие переутомления и вообще причуды гения. Более всего мешала болезненная молчаливость. Феликс Мендельсон сообщает в письме к  своему другу, скрипачу Фердинанду Давиду: «Вчера у меня был Шуман и целый час о чем-то молчал, из чего я наконец заключил, что он охотно представил бы публике свою новую симфонию. Он выкурил две сигары, два раза провел рукой по рту, издал какой-то звук, взял шляпу, забыл перчатки, кивнул головой, пошел не в ту дверь, затем в ту – и ушел.» Еще через несколько лет Шуману пришлось отказаться от преподавания в Лейпцигской консерватории, а после смерти Мендельсона Роберт и Клара с детьми переселились в Дюссельдорф. Он даже продал за какие-то 500 талеров «Новую музыкальную газету», хотя продолжал выступать в печати. Последняя его статья «Новые пути», в которой он приветствовал молодых композиторов Германии, особо отметив талантливейшего Йоганнеса Брамса, написана в 1853-м, за три года до смерти.  Увы, болезнь прогрессировала – Шуман даже пытался покончить с собой, бросившись в Рейн (восемь рыбаков с трудом извлекли его из ледяной воды). Последние два года жизни он провел в клинике для душевнобольных доктора Франца Рихарца, своего друга. Но и там, имея кабинет с роялем, он не переставал сочинять, его богатейшая мелодическая фантазия не иссякала. Он умер, как и родился, в июне.

Говорят, что родившиеся под созвездием Близнецов внутренне двойственны, имея «две души». В душе Роберта Шумана жили и флорестановская мятежность, и эвсебиевская ранимость. Музыкальный писатель, придумавший «Давидово братство», был и отважным воителем с Голиафом холодного академизма, и восторженным глашатаем романтической эстетики. Композитор неисчерпаемой фантазии, он открыл миру ландшафты своей чувствительной и чувственной, насмешливой и меланхолической, иронической и возвышенной души.

 

Designed by Arthur Gurevich
© 2013 Carmel Lira
Автор фотографии в заглавии сайта - Людмила Станиславски
Администратор - admin@carmellira.ru
Главная | Струны «Лиры» | Вторая жизнь сайта | По Хайфе и дальше... | Авторы | Бублофиблон | Для обращений | Навигация на сайте